К постановке
проблемы
В
России проживает более десятка финно-угорских народов, восемь из них имеют свои
национально-государственные образования (ханты и манси – в рамках единого
округа). Их доля в общей численности населения страны, однако, составляет всего
три процента. Но при этом основная часть этих народов проживает в европейской
части страны, и исторически они очень тесно связаны с политической историей
России и формированием российского государства. До первой четверти ХХ столетия
эти народы не имели своей государственности. После 1920 г. такую
государственность многие из них получили: сначала в форме автономных областей, а
затем и автономных республик. В 1990-е гг. автономные республики приобрели
статус республик в составе РФ.
В
ходе проведенного нами сравнительного исследования было отобрано 5
финно-угорских регионов Российской Федерации: Коми, Марий Эл, Мордовия, Удмуртия
– республики в составе РФ, а также Коми-Пермяцкий автономный округ,
административно входящий в состав Пермской области, но в то же время являющийся
субъектом Российской Федерации (пример «матрешечного» региона).
Несмотря
на то, что наша выборка была сделана по формально не политическому критерию
(были отобраны регионы, титульные этносы которых имеют между собой языковое и
историко-культурное родство – так называемый «финно-угорский мир»), но тем не
менее такая выборка способствует проведению продуктивных исследований и в рамках
собственно политической науки. Дело в том, что, по мнению ряда авторитетных
политологов (А.Лейпхарт), интересные результаты в ходе компаративного
исследования может дать именно сопоставление несхожих случаев (стратегия
наибольшего различия).
Разумеется,
эти различия появились и проявились не сразу. В советский период в политическом отношении
административные единицы были унифицированы и однотипны. Собственно,
применительно к ним вплоть до конца 1980-х гг. нельзя было говорить о политике
как демократической конкуренции [см. 37].
Политика в советский период сводилась к администрированию и идеологии, хотя «под
ковром» (незаметно для простых людей) шла постоянная и напряженная борьба между
различными лицами и группировками. В регионах, где была сохранена (или
воспроизведена) административно-авторитарная модель (как в Мордовии, например),
идут процессы, типологически схожие с советскими временами. Но в других
субъектах федерации (как в Удмуртии) появились и проявились новые моменты со
значительным влиянием в местной политике демократических принципов. В этом
сказывается эффект диверсификации российских регионов в постсоветский период.
Этот эффект проявился в весьма заметной степени и в том направлении
(этнополитика, демократизация) в тех субъектах федерации, которые нас здесь
интересуют.
Несколько
забегая вперед, можно сказать, что выбранные нами регионы отвечают этой
стратегии. Например, Удмуртия – это регион с развитым и высокотехнологичным
промышленным (в основном, оборонным) производством, Коми – специализируется на
добыче сырья, а Коми-Пермяцкий АО – сельскохозяйственный регион с неразвитой
инфраструктурой. В политическом отношении мы имеем «суперпрезидентский режим» в
Республике Коми, где полномочия президента и премьера сосредоточены в руках
Главы РК, и парламентскую (до 2000 года) Удмуртскую республику. Далее среди
выбранных регионов есть жестко авторитарный и моноцентричный (с практически
полным доминированием одного актора – главы) в Республике Мордовия и довольно
плюралистический режим «сообщества элит» в Удмуртии.
Выбранные
регионы непохожи друг на друга (причем существенно) и по ряду других важных
критериев: развитию местного самоуправления, положению в системе российского
федерализма, экономическому потенциалу и степени независимости от федерального
центра и др.
Кроме
этого, при сравнении пяти регионов по различным основаниям в нашем сравнительном
политическом исследовании помимо резко отличающихся друг от друга случаев мы
имеем и промежуточные, «срединные» варианты. Данное обстоятельство позволяет
располагать наши регионы в некотором «континууме», а не только заниматься
жесткими бинарными сравнениями.
Расходящиеся
платформы. Национализм
Образ
«расходящихся платформ» возникает тогда, когда пытаешься оценить значение
регионов на перекрестке внутренней и международной политики. Сравнительный метод
– эффективное орудие познания в политической науке. Несмотря на общую нехватку
ресурсов и необходимой теоретической подготовки, отечественные политологи уже
демонстрируют высокий уровень кросснациональных [3] и кроссрегиональных
исследований [см. 20]. Но в определенных случаях, как нам представляется, нельзя
ограничиваться только сравнением политики в различных государствах или регионах
одной страны. На практике факторы международной и внутренней политики, особенно
для такой многонациональной и многоконфессиональной страны, как Россия, тесно
переплетены. Серьезным вызовом для безопасности, целостности РФ, а также
сохранения общероссийской идентичности является исламский фундаментализм; крайне
неоднозначна ситуация на Дальнем Востоке, связанная с незаконным проникновением
на территорию РФ китайцев и корейцев. Демографическое давление и
несопоставимость демографических потенциалов, по мнению некоторых
исследователей, возможно, в отдаленной перспективе поставит страну перед
опасностью отпадения не только регионов тихоокеанского побережья, но и части
Сибири.
После крушения СССР
многие граждане и политики в странах СНГ, в том числе России, начали
отождествлять себя с другими, более обширными сообществами, чем те, что
располагаются в национально-государственных границах. Исламский мир – это только
один пример огромного религиозно-политического «пласта», сдвиги в сторону
которого, как можно предположить, могут нарушить государственное единство
России. Но наряду с исламом применительно к регионам России начинает оказывать
влияние другая, выходящая за рамки государственных границ «платформа» –
стремительное оформление получает так называемый финно-угорский мир.
Конструирование этой финно-угорской идентичности (как довольно быстро стало ясно
в ходе нашего исследования этого феномена) также может иметь для России неоднозначные
последствия.
Поэтому
мы позволим себе утверждать, что для построения более адекватных моделей при
изучении российской региональной политики необходимо учитывать как
внутриполитические, так и международные факторы, комбинировать кроссрегиональные
и кросснациональные сравнения при анализе как группы регионов РФ, так и
отдельных региональных случаев. Именно это мы и попытаемся показать в нашем
очерке.
Кроме
этого, при рассмотрении проблем политического развития такого многонационального
государства, как Россия, представляющего собой в реальности асимметричную
федерацию, нельзя обойти национальный вопрос. Разумеется, здесь возникает и
проблема национализма, ибо события последнего десятилетия в рассматриваемых
регионах нередко были отягощены националистическими проявлениями. Однако сам
национализм надо понимать дифференцированно.
Как пишет В.Тишков, «в
рамках общепринятого подхода различают две основные формы национализма:
гражданский (или государственный) (civis or state nationalim) и культурный (или
этнический) (cultural or ethnic nationalism). Первый основывается
на понятии нации как политической общности или согражданства; второй
рассматривает нацию как этнокультурную категорию, как общность, имеющую глубокие
исторические корни, социально-психологическую или даже генетическую природу.
Первый чаще всего отождествляется с патриотизмом, но в своих крайних
политических формах может обретать формы государственной агрессивности,
шовинизма или изоляционизма. Второй, выходя за рамки культурной деятельности и
становясь политической программой, служит
для этнических предпринимателей средством обеспечения доступа к власти и
ресурсам (курсив наш – В.К., Ю.Ш.), подавляет частные стратегии и интересы и
порождает попытки реализовать принцип этнической государственности через
узурпацию власти представителями одной группы, через подавление меньшинств или
через сецессию и создание новой «национальной» (читай: этнической)
государственности» [22. С. 31].
Заметим,
что эти две трактовки национализма связаны с разными подходами к пониманию
этничности: конструктивистским и примордиалистским. Несмотря на попытки ряда
отечественных интеллектуалов (того же В.Тишкова) популяризовать
конструктивистский подход и на его основе добиться распространения гражданского
понимания нации (мы все – россияне), эти усилия пока не приводят к большому
успеху, что объяснимо в условиях отсутствия общегосударственной идеи и
государственной идеологии, понятой и принятой населением. В большинстве случаев
взгляды на этничность в России, как у населения, так и у элит остаются
«стихийно-примордиалистскими» с вытекающим отсюда культурно-этническим
национализмом и соответствующими устремлениями в национально-государственном
строительстве. Причины этого понятны. Помимо советских традиций, такое положение
связано и с тем, что «у людей этнос изоморфен виду у животных, в чем и состоит
причина биологизации этноса» [1. С. 8].
До
утверждения гражданского понимания этничности в России еще очень далеко. Хотя,
как предупреждает Э.Смит [35. С. 101], и гражданский национализм может вести к
подавлению национальных чувств, но все же именно он мог бы способствовать
распространению демократических ценностей и становлению институтов либеральной
демократии.
Стремятся ли к
утверждению федерализма и демократии национальные движения в регионах – это
большой вопрос. Во всяком случае, в политических декларациях и основополагающих
документах ни одного из них нет развернутой и обоснованной концепции нового
федерализма и путей его становления. Из этого следует, что совершенствование
федерации не является актуальной задачей для общероссийского финно-угорского
движения, которое, несмотря на все усилия, так и не сформировалось как
межрегиональная политическая сила. А ее региональные компоненты и политически, и
идеологически крайне фрагментированы. Об этом, в частности, свидетельствует тот
факт, что после 1995 г. Всероссийские съезды финно-угорских народов не
проводятся, хотя по уставу АФУН (Ассоциации финно-угорских народов) они должны
проводиться раз в три года. Да и само движение давно уже не выступает с
какими-либо новыми значимыми политическими инициативами или
идеями.
Национальные
движения в финно-угорских регионах РФ: организации и
идеология
К
началу ХХ в. национальное движение как организованная сила сформировалось только
у карел, в 1917-1918 гг. оно стало формироваться у мари, удмуртов, мордвы, а
позднее – у коми. Так называемый большевистский этап развития национальных
движений завершился в начале 1930-х гг.
В современный период
национальные движения финно-угорских народов России сформировались или были
воссозданы на рубеже 1980-90-х гг., что явилось следствием демократизации
общественной жизни. Они не только быстро политизировались, но и стали
интегрироваться, сами вырабатывая или воспринимая со стороны общие идеи для
своих политических доктрин. Создание или воссоздание этих движений (некоторые из
них называют себя правопреемниками организаций, сформированных в 1917-1918 гг.)
– это не результат внутриполитических процессов развития республик и автономий с
финно-угорским населением (речь идет о Коми, Удмуртии, Коми-Пермяцком автономном
округе, Мордовии, Марий Эл и Карелии), а своеобразная реакция национальной
интеллигенции на снятие официального «табу» с критического обсуждения проблем
национального развития народов бывшего СССР.
Побудительными мотивами
к возникновению различных национальных организаций стало обсуждение в 1989 г.
платформы КПСС «Национальная политика партии в современных условиях» и прошедшие
в рамках этой кампании соответствующие пленумы обкомов (окружкомов) в
республиках и округах. Своеобразная «санкционированность» и идеологическая
неподготовленность создания национальных организаций во многом определили как
процесс формирования их политических позиций, так и их влияние в
обществе.
В 1989 г. появились
такие организации, как «Коми котыр» в Коми, Общество Удмуртской культуры в
Удмуртии, «Масторова» в Мордовии, Общество карельской культуры в Карелии. В 1990
г. в Марий Эл было создано общество «Марий ушем», в Коми-Пермяцком автономном
округе – Общество радетелей коми-пермяцкого языка, литературы, культуры
«Югöр». Все эти общества
стали основой для формирования национальных движений. Создаваемые первоначально
как национально-культурные, они стремительно политизировались и выводили на
политическую арену новые общественно-политические
структуры.
Так, общество «Коми
котыр» было инициатором проведения в январе 1991 г. съезда коми народа. На нем
был избран Комитет возрождения коми народа, к которому и перешла роль лидера коми движения. В
конце 1990 г. Союз карельского народа (так стало называться Общество карельской
культуры) также выступил инициатором проведения республиканского съезда карел,
который состоялся в июне 1991 г. в Олонце. В 1991 г. прошел Всесоюзный съезд
удмуртов, подготовленный Обществом удмуртской культуры «Дэмен». На съезде была
создана действующая на постоянной основе выборная организация «Удмурт кенеш».
Высшим органом этой организации является Всеудмуртский съезд, который избирает
ее президента и совет представителей для решения текущих вопросов в период между
съездами. Общество «Марий ушем» было главным организатором Третьего съезда
марийского народа в октябре 1992 г. (первый состоялся в 1917 г. в г. Бирске
Уфимской губ., второй – в 1918 г. в Казани). Съезд народа мари избрал Большой
совет народа мари из 54 человек сроком на 4 года. В марте 1992 г. состоялся
Первый съезд мордовского народа, главная заслуга в подготовке и проведении
которого принадлежала обществу «Масторова».
После создания первых
национальных организаций в российских финно-угорских республиках и оформления в
каждой из них политических институтов титульных этносов в форме съездов народов
начались процессы структурирования национальных движений. Появились
многочисленные местные отделения республиканских национальных организаций, стали
возникать молодежные национальные союзы и объединения, вычленилось радикальное
крыло национальных движений. К последнему можно отнести «партию» «Дорьям
Асьнымöс» в Коми, «Карельское движение» в Карелии, «Кугезе мланде» в Марий Эл,
«Эрзянь мастор» в Мордовии.
Уровень развития
национальных движений разный, а потому различна и степень их влияния в
республиках. Наиболее развитым и хорошо организованным является коми
национальное движение, которому удалось добиться значительных политических
успехов. Наименее организованным оказалось национальное движение у коми-пермяков
– общество «Югöр», так и не ставшее базой для формирования сколько-нибудь
значимого национального движения. Не случайно идеологически и организационно оно
оказалось полностью зависимым от движения коми и по существу стало его частью.
Мордовское национальное движение достаточно быстро раскололось на эрзянское и
мокшанское – различные по своей политической направленности. Идеологически не
очень состоятельным оказалось удмуртское национальное движение, и поэтому в
Удмуртии вопросы развития удмуртской культуры решаются сложно. Более успешны в
политическом плане марийское и карельское движения, у которых сложились более
конструктивные отношения с властями.
В самом развитии
современных национальных движений у финно-угорских народов исследователи
выделяют ряд этапов: формирование (1989-1991 гг.), массированное воздействие на
местные власти (1991-1992 гг.) и спад активности движений и интереса к
национальной проблематике (1993-1995 гг. и далее) [см.
26].
Но формирование
идеологии, тем более согласованной идеологии национальных движений, вряд ли
можно увязать с их общественно-политической эволюцией. В достаточно цельной
форме эта идеология, на наш взгляд, оформилась к 1992 г. Подтверждением тому
явился Первый всероссийский съезд финно-угорских народов, состоявшийся в мае
того же года в Ижевске. На съезде были приняты Положение о статусе съезда, устав
Ассоциации финно-угорских народов, целый ряд положений и документов
принципиального характера, декларировавших политические устремления национальных
движений [см. 5]. В том же году состоялся Первый всемирный конгресс
финно-угорских народов в Сыктывкаре, на котором процесс интеграции национальных
движений приобрел официальную поддержку и сами эти движения повысили свой
авторитет не только в глазах общественности, но и властных
структурах.
В дальнейшем идеология
движений менялась медленно и не обогащалась какими-то принципиальными новациями.
На Втором съезде финно-угорских народов Российской Федерации, который проходил
летом 1995 г. в Кудымкаре, какие-либо идеологические вопросы не обсуждались и
наиболее значительными были, пожалуй, резолюции «Об отношении к событиям в
Чеченской Республике» и «Об общественном движении «Союз народов России», в
последней выражалась солидарность с решениями некоего новообразования,
именуемого Первым съездом народов России [см. 38].
Смещение акцентов в
идеологии национальных движений неизбежно, ибо внутри их усиливается раскол и
формируются (или уже сформировались) три течения: национал-радикалы, элита
(этнономенклатура, или национальная бюрократия, которая интегрируется или тесно
сотрудничает с властями) и демократическое течение.
Национал-радикалы
являются выразителями крайних идей, и их риторика изобилует фразами о
многовековом геноциде по отношению к финно-угорским народам, об особых правах
«коренных» народов и т.д. Этнономенклатура – это та часть национальной элиты,
которая прочно закрепилась в руководстве национальных движений и обрела
стабильные связи во властных структурах или даже интегрировалась в них, при этом
существенно смягчив свои позиции и негласно отвергнув принципы демократизма во
внутренней жизни национальных движений. Именно поэтому эта часть движения
подвергается критике, как со стороны радикалов, так и со стороны демократической
оппозиции. Последняя проявляет себя пока весьма слабо, ибо это демократическое
течение только начинает формироваться. Однако оно неизбежно проявит себя,
поскольку становится очевидным, что реальное влияние национальные движения могут
обрести лишь тогда, когда главным для них станет «диалог» с народом, а не только
с властями.
Говоря об идеологии,
следует иметь в виду, что какой-то общей цели, детально разработанной концепции
политического и культурного реформирования в финно-угорских республиках и
автономиях не существует. Есть только ряд принципиальных положений, которые
признаются всеми или почти всеми национальными организациями. Последнее
обстоятельство и позволяет ставить вопрос об идеологическом обеспечении
национальных движений и его научном анализе.
В идеологии национальных
движений в финно-угорских республиках центральное место отводится идее
этнического самоопределения. Поскольку титульный этнос рассматривается как
«источник и носитель национально-государственного суверенитета», постольку право
на самоопределение рассматривается как право одной этнической общности
самоопределяться независимо от многонационального состава этих республик [см.
18].
В вопросе
самоопределения имеется достаточно много неопределенностей, ибо «в течение
длительного времени принцип самоопределения считался скорее политическим или
моральным постулатом, чем действующей правовой нормой» [см. 15]. Тем не менее
очевидно, что противопоставление этнического самоопределения гражданскому
закладывает существенное противоречие во все идеологические конструкции
российских финно-угорских идеологов, ибо невозможно совместить декларативные
заверения об их приверженности равенству народов и культур, с одной стороны, и
противопоставление этноса согражданству – с другой.
Только рассматривая
народ как совокупность граждан, а не как общность по признаку этнической
принадлежности, можно реализовать принцип приоритетности прав человека над
какими-то групповыми правами. Впрочем, какой конкретный смысл вкладывается в
идею этнического самоопределения, можно понять лишь из контекста, поскольку эта
идея трактуется разными деятелями национальных движений
по-разному.
Обоснованием
права на этническое самоопределение является тезис о том, что титульные этносы
являются коренным, т.е. автохтонным, населением и тем самым имеют особые права
на землю, природные богатства, положение в обществе, могут претендовать на
политическое доминирование в финно-угорских республиках. Обычно в программных
выступлениях и заявлениях лидеров национальных движений используются термины
«коренной этнос», «коренная нация».
Вместе с тем
предпринимаются попытки поставить знак равенства между используемым в
международной практике термином «коренное население» и титульными народами
рассматриваемых республик. Заметим, что представители национальных движений
участвуют в деятельности Рабочей группы по вопросам коренного населения Организации Объединенных Наций
и что на первом всероссийском съезде финно-угорских народов в Ижевске была
принята «Декларация прав коренных народов России». Однако, как известно, не
существует общепринятого определения «коренного населения». Порой нельзя
достаточно однозначно определить, какие этнические группы на данной территории
могут считаться «коренными».
Используя определения,
предлагаемые международными экспертами, можно сказать, что под термином
«коренное население» прежде всего понимаются народы, подвергавшиеся внешней
колонизации, иностранным завоеваниям и в силу специфики своей исторической
эволюции еще находящиеся на более низком уровне развития, чем доминирующее
население, и подвергающиеся дискриминации и даже геноциду [см. 12]. Исходя из
этого определения восточно-финские народы вряд ли можно считать «коренным
населением», хотя бы потому что по уровню своего развития они не отличаются от
остального населения, не имеют особых общественных институтов и не подвергаются
прямой дискриминации или геноциду (правда, проблемы в их культурном развитии
очевидны).
С идеей приоритетных
прав «коренных этносов» тесно связана другая идея, которая касается некой
«коллективной включенности народа в политический процесс» [см. 19], а
также ее конкретное выражение – предложение о реформировании политической
системы и преобразовании местных республиканских парламентов. Идея
реформирования парламентского устройства существует в нескольких вариантах. По
одному из них представителям титульных национальностей во властных структурах, в
частности в парламенте, должно быть гарантировано 50% мест независимо от их доли
в общей численности населения [см. 34]. Согласно другому варианту,
который наиболее часто излагается и даже получил поддержку на первом
всероссийском съезде финно-угорских народов, парламенты в восточно-финских
республиках должны состоять из двух палат. Одна из них будет формироваться на
основе всеобщего, равного и прямого избирательного права, а другая состоять
только из представителей титульных этносов [30; 18; 32; 13. С. 222-227]. При
этом вторая палата будет обладать правом вето.
Впрочем, приемлемый
механизм формирования такого парламента до сих пор никем не предложен. Ясно, что
реализация подобной идеи означает отказ от общедемократического принципа
проведения прямого, равного и тайного голосования во время общереспубликанских
выборов. Кроме того, это означает сверхпредставительство титульных этносов, ибо
каждый его представитель получает два голоса. Общество в результате будет
разделено через политическую систему на две группы, обладающие разными правами.
Это усилит возможность конфликтов, ибо чем больше в обществе бинарных маркеров,
тем выше потенциал конфликтности.
Предоставление особых
политических или экономических прав титульному этносу не только повысит
возможность конфликта, но и искусственно упростит картину этнического
взаимодействия в регионах. Вместо многонационального сообщества, которое имеется
в каждом регионе, узаконивается биполярная схема межнационального сообщества:
коренной этнос – инонациональное население. При этом следует заметить, что
каждая национальная общность в случае узаконения особого характера формирования
парламентов получает моральное право претендовать на отдельное
представительство. Во всяком случае, в Мордовии, к примеру, более логичным был
бы вариант, при котором такого права стали бы добиваться эрзя, мокша и
татары.
Вместе с тем нельзя не
согласиться с утверждением, что «обычный демократический принцип «один человек –
один голос» не является универсальным для обществ со сложным этническим составом
населения. Он только обеспечивает базовую основу демократии и ориентирован,
прежде всего, на индивидуальные гражданские права» [23. С. 40]. Поэтому в
многонациональных сообществах необходима особая система согласования интересов
национальных общин.
Разумными элементами
такой системы могли бы стать съезды народов, а также их исполнительные органы,
которые со временем могли бы обрести статус консультативных палат при
национальных парламентах. Однако данный статус они смогут обрести только при
соблюдении одного важнейшего условия: если будет обеспечена реальная, а не
мнимая выборность делегатов на эти съезды и эти делегаты будут облечены
реальными полномочиями. Чтобы обеспечить демократическую процедуру выборов на
эти съезды каждый представитель народа должен иметь четко прописанное в законе
право избирать и быть избранным.
Пока же лидеры
национальных движений, объединившись в ряде случаев с представителями прежней
номенклатуры и пойдя на союз с властями, не заинтересованы в том, чтобы принцип
реальной или прямой выборности на эти съезды стал естественным и незыблемым.
Например, в Республике Коми в принятом в 1992 г. парламентом законе «О статусе
съезда коми народа» было сказано, что «съезд» является высшим представительным
собранием коми этноса» и его легитимность должна обеспечиваться демократической
процедурой выборов [30. С. 129].
Это заставило Комитет
возрождения коми народа перед третьим съездом коми народа принять положение о
выборах делегатов. Однако ни закон о статусе съезда, ни положение о выборах
делегатов не оговаривали процедуру выборов и систему контроля за ней. В
результате на третий, четвертый, пятый, шестой и седьмой съезды коми народа в
1993, 1995, 1997 и 2000 и 2002 гг. по существу демократические выборы
организованы не были, на что законодатели смотрят весьма снисходительно и при
этом даже не пытаются использовать полезный опыт этнического представительства,
наработанный в странах Скандинавии в отношении саамов.
Вместе с тем о так
называемых «саамских парламентах» нередко вспоминают, когда речь заходит об идее
«палаты коренного народа», но забывают о демократических принципах их
формирования, которые изложены, к примеру, в норвежском законе «О
законодательном собрании саами...», и о том, каковы функции и политический смысл
консультативных палат для меньшинств.
Подобная ситуация
свидетельствует о глубоких внутренних противоречиях в практической деятельности
национальных движений. С одной стороны, съезды народов объявляются высшими
представительными собраниями этносов, а с другой – проблема представительства и
демократических выборов не решается.
Проблема
легитимности съездов народов, а лучше назвать их съездами полномочных
представителей народов, становится более актуальной, поскольку, с одной стороны,
они остаются частью политического ландшафта национальных республик и их решения
могут иметь далеко идущие политические последствия, а с другой – федеральная
власть как бы сама узаконивает идею этнического представительства, что далеко не
бесспорно. В частности, в стране сформирован некий новый орган – Ассамблея
народов России – как общественно-консультативная палата при
Президенте.
Председатель Общества
вепской культуры и профессиональный этнолог З.Строгальщикова после II съезда
Общероссийской общественной организации «Ассамблея народов России» высказала
следующее мнение: «Ассамблея показывает, что существует проблема национального
паритета в органах власти. А у нас наблюдается отход от паритета». Но при этом
следует заметить, что сами принципы формирования Ассамблеи сугубо
бюрократические и учет мнения народов здесь никоим образом не предусмотрен.
Тенденция к бюрократизации национальных движений, различных национальных
организаций и самой национальной политики, как на местах, так и на федеральном
уровне, достаточно очевидна. Не случайно, что федеральное министерство по делам
национальностей и федеральной политике было ликвидировано сугубо бюрократическим
методом. В республиках, правда, пока не пошли по этому пути, хотя здесь-то нужны
не громоздкие и затратные бюрократические структуры типа министерств, а лишь
должности уполномоченных или комиссаров по правам национальностей для
координации социальной политики других ведомств (министерства культуры,
образования, юстиции). Сейчас же при наличии армии чиновников, призванных решать
проблемы национального развития различных этнических групп, элементарно не
хватает денег на полноценное развитие одной лишь национальной
школы...
Сравнивая
успехи национальных движений финно-угорских народов России, ряд национальных
активистов в Удмуртии и Мордовии* приводили в качестве образца для подражания
деятельность Исполкома съезда коми народа по завоеванию выгодных позиций.
Действительно, эта организация в Коми республике обладает правом законодательной
инициативы, а ее лидер Валерий Марков при активной поддержке властей в 1999 г.
стал депутатом Госдумы от РК.
По
инициативе коми движения в 1992 г. был принят закон о государственных языках,
согласно которому статус государственных обрели русский и коми языки, в 1993 г.
было создано Министерство по делам национальностей, принята и стала
реализоваться программа развития коми языка, меры по расширению преподавания
коми языка и литературы, развитию национальных программ телевидения и радио и
т.д.
Американский
исследователь Рейн Таагепера отмечает, что все действия по развитию национальных
институтов титульного этноса были политически мотивированы, но вместе с тем и
сами финно-угорские народы оказались достаточно активными политическими игроками
[36. C. 17], о чем
свидетельствует пример коми движения.
Между верхушкой КВКН и
руководством РК имеется своеобразный «пакт элит» [см. 28]. В Марий Эл лидеры
«Марий Ушем» относятся к президентской власти с осторожной лояльностью. Съезд
мордовского народа и «Удмурт Кенеш» оказывают менее заметное влияние на политику
в своих регионах, их представителей меньше во власти. В Мордовии, например,
долго не могли принять закон о государственных языках (здесь сказался и раскол в
организации мордовского народа «Масторава»), а в Удмуртии этот вопрос
дискутируется до сих пор. Между тем в Удмуртии общество «Удмурт Кенеш» добилось
квоты для своих представителей и финансирования своей организации отдельной
строкой в республиканском бюджете [22. С. 125-136].
В политической жизни
Марий Эл, несмотря на вышесказанное, довольно сильны позиции движения «Марий
ушем», что связано и со сравнительно высоким удельным весом марийцев в населении
республики, и со сравнительно лояльным отношением к самому движению части
населения и властей. Кроме того, в Йошкар-Оле делаются попытки стать кое в чем
первыми в финно-угорском мире. Так, там выходит научный журнал
«Финно-угроведение» (редактор проф. Сануков) и выпускается международная
финно-угорская газета «Кудо-Кодо» (www.kudokodo.mari-el.ru) , создан фонд финно-угорских народов и
т.д.
Но есть серьезные
основания утверждать, что деятельность организаций, призванных отстаивать
интересы титульных этносов, развивается скорее в интересах этноэлиты, нежели в
интересах рядовых носителей этнической культуры. Рядовые граждане (в том числе и
коренной национальности) не получают выгод от деятельности этих организаций, а
часто просто и не знают о них. В Коми об этом заявило 53,9% респондентов (опрос
1996 г.) [27. С.93], а, например, в Мордовии в 1994 г. 64,4% опрошенных ничего
не смогли сказать о «Мастораве» [33. С. 368], бывшей тогда основной мордовской
национальной организацией.
Унитаристские
тенденции при Президенте Владимире Путине также объективно способствуют
ослаблению политических позиций национальных движений. Но для них остается
большое поле деятельности в сфере национальной культуры. Однако насколько
конкурентоспособной в условиях глобализации окажется национальная культура
недоминирующих этнических групп, насколько дееспособной и авторитетной будет
национальная интеллигенция и этническая элита в целом – это большой
вопрос.
В
более общем плане вопрос можно ставить и острее: есть ли перспектива для
выживания (сохранения) финно-угорских народов в РФ или они обречены в будущем на
исчезновение и будут ассимилированы? И хотя этот момент часто не артикулируется,
но именно он присутствует в дискуссиях, выступлениях и деятельности этнических
предпринимателей финно-угорского мира.
По нашему мнению,
опасность полной ассимиляции для таких этносов, как мордва, удмурты, коми, мари,
сильно преувеличена. Они имеют тысячелетнюю историю и сохранились, несмотря на
все сложности их исторического развития. Несостоятельны и попытки экстраполяции
советского стремления к этнической нивелировке на будущие десятилетия.
Коммунистический эксперимент провалился, в том числе и из-за попыток стереть
национальные различия. Этносы, проживавшие на территории Советского Союза,
сохранили себя, хотя многие малые народы и находятся в сложном
положении.
Высказанные тезисы,
разумеется, не аргумент против деятельности по развитию языка, культуры народов,
в том числе финно-угорских: мы просто хотим подчеркнуть, что после того, как
процесс советской интернационализации остановлен, алармизм по поводу ассимиляции
на руку лишь этническим предпринимателям. Он мешает спокойно разобраться в
актуальных проблемах.
Есть, конечно, опасность
глобализации, в ходе которой благодаря информационному доминированию агрессивно
внедряется примитивная массовая культура, но эта проблема стоит в более широком
контексте и не менее остра, например, для французов или
русских.
Главный
вывод здесь состоит в следующем: в целом для финно-угорских регионов РФ не
характерно господство этнократии (как в Татарстане), этнические предприниматели
получили свою «порцию», они интегрированы в систему власти по сценарию
«сообщества элит». Но при неблагоприятном стечении обстоятельств межнациональные
отношения в названных регионах могут и обостриться, что не в последнюю очередь
будет связано с деятельностью национальных организаций или их неудовлетворенных
лидеров.
Но в какой мере сами
национальные движения являются политическими силами, борющимися за суверенитет и
федерализм?
Как уже сказано выше,
последовательной политической линии, которая бы четко проводилась национальными
движениями финно-угров, пока не просматривается.
Вместе с тем на уровне
деклараций национальные движения остаются политическими сторонниками
федерализма. Так, на VI съезде коми народа, состоявшемся в октябре 2000 г. в
Сыктывкаре, была принята резолюция «О федеративной и национальной политике», в
которой указывается: «При отсутствии адекватной концепции развития федеративного
государства осуществляются попытки реформирования российского законодательства в
сфере федеративных отношений. Так, в 2000 г. пересмотрены положения Конституций
республик, касающиеся их суверенитета, в соответствии с нормами Конституции
Российской Федерации. Это свидетельствует об изменении акцентов в
национально-государственной политике Центра. Не отрицая необходимости унификации
российского законодательства, Съезд считает неприемлемым возврат к унитарным
нормам государственного устройства Российской Федерации».
При этом политический
эффект и последствия подобных резолюций несравненно слабее, чем в начале 1990-х
гг. во время всплеска суверенизации и подъема национальных движений. С 2000 г.
само объявление суверенитета республик в составе РФ признано не соответствующим
Конституции России и должно остаться в прошлом. Но при этом интересно посмотреть
как на становление финно-угорского мира, так и на внутриполитическое развитие
финно-угорских территорий за десятилетие «суверенизации».
Политические
режимы и
проблемы демократизации. Национальная составляющая в региональной
политике
Несмотря
на то, что наша выборка была сделана по формально неполитическому критерию, тем
не менее она способствует проведению продуктивных исследований и в рамках
собственно политической науки.
Классификацию
региональных режимов мы осуществляем: 1) в континууме «авторитарный режим –
авторитарная ситуация – гибридный режим – демократическая ситуация –
демократический режим (консолидация либеральной демократии)» (Гельман) [2. С.
149-150] и 2) учитывая отношения «президент и ассамблея» (типология
Шугарта-Кэри ).
Совершенно очевидно, что
ни один регион не достиг стадии консолидации демократии и субъекты РФ, как и
сама Россия, переживают болезненный «транзит» (не обязательно в сторону
демократического режима). По классификации «авторитаризм-демократия» (но избегая
прямой дихотомии «авторитарный/демократический», как очень грубой и нечеткой)
можно сказать, что в Мордовии – авторитарный режим, в Коми налицо авторитарная
ситуация (в Коми-Пермяцком АО и Марий Эл довольно схожая ситуация, но режимы там
были менее интегрированы с исполнительной властью). В Удмуртской республике мы
имеем дело с гибридным режимом, который отчасти даже напоминает демократическую
ситуацию.
По другой типологии,
если в Мордовии и Коми «победитель получил всё»*, то в Удмуртии сложилось «сообщество
элит». Налицо различие институционального дизайна в
регионах.
Из всех наших регионов
наиболее характерно для России выглядит Коми [см. 9], где переход от
парламентаризма к суперпрезидентскому режиму был осуществлен после
конституционного переворота Б.Ельцина и расстрела парламента РФ осенью 1993 г.
Выборы Главы РК состоялись 8 мая 1994 г., несмотря на то, что население
республики «прохладно» отнеслось к этому шагу (референдум по введению поста
президента Коми в декабре 1993 г. был провален из-за недостаточной активности
населения). После этого была установлена «вертикаль», произошла консолидация и
персонификация региональной элиты. В этих условиях противоречия остаются в
«тени» и лишь иногда пробиваются наружу.
Другой полюс
представляет собой Удмуртия, которая предпоследней** из регионов РФ рассталась с
парламентской формой правления (выборы первого президента Удмуртской Республики
состоялись 15 февраля 2000 г.). Дело здесь не в особой любви к демократии, а в
соотношении сил элитных группировок, которые никак не могли принять решение даже
по вопросу о президентстве.
Другие региональные
случаи, исследованные нами, тоже очень любопытны. В Мордовии выборы прошли в
конце 1991 г. и на них неожиданно победил член «Демократической России»
Н.Гуслянников. Но в силу особенностей характера, идеологизированности и
неопытности он не смог воспользоваться этим неожиданным шансом и настроил против
себя всех: коммунистов и националистов, «аппаратчиков» и хозяйственников. В
итоге пост президента в Мордовии был ликвидирован в 1993 г. Потом пост
президента (Главы) был восстановлен, но принял более авторитарные черты.
Первоначально Н.Меркушкин был избран на пост Главы Мордовии Конституционным
собранием (1995 г.), на следующих выборах кандидатура инкумбента полностью
доминировала в политическом поле Мордовии, сколько-нибудь опасные претенденты
были не допущены к выборам. Это отмечали большинство мордовских
экспертов.
Марий Эл отличается тем,
что уже трижды выбирала президента и дважды инкумбент на президентских выборах
терпел поражение. В.Зотина (представителя титульного этноса) сменил В.Кислицын,
а того – московский ставленник Л.Маркелов. Причем в последнем случае разрыв при
голосовании во втором туре был просто удивительно большим [30. С.4] (58,2 %
против 33,4%). Власть в регионе авторитарна, но не вполне прочна, так же как и в
Коми-Пермяцком АО.
В Коми-Пермяцком АО на
выборах в ноябре 1996 г. выиграл Н.Полуянов. Жесткого контроля над ситуацией ему
осуществить не удалось (хотя агитация за него велась довольно активно),
свидетельством чему является поражение инкумбента на следующих выборах
руководителя региона (в декабре 2000 г. победил
Г.Савельев).
Соответственно можно
говорить о влиянии законодательного органа в регионах. В Удмуртии роль Госсовета
велика, и из рассматриваемых нами законодательных собраний он наиболее
многочислен по составу – 100 депутатов. В Коми, как казалось до 2001 г.,
Госсовет (50 депутатов*) был полностью подчинен администрации, но
на деле служит местом согласования интересов руководителей городов и районов, а
также крупных хозяйственных руководителей [см. 4].
В
Мордовии ГС зависит от исполнительной власти, так как руководители районов не
располагают ресурсами для «торга» с региональным центром и подчинены жесткой
исполнительной «вертикали».
В Марий Эл в 1990-е гг.
в результате реформы избирательной системы произошло увеличение численности
Госсобрания с 30 депутатов до 67, и, как представляется, ГС обладает некоторой
автономией, хотя и весьма относительной.
В Коми-Пермяцком АО
Законодательное собрание больше напоминает совет муниципального образования, как
и положено небольшому сельскому району, его численность 15
чел.
Что касается
руководителя кабинета (Совета министров), то в РК такой пост вообще отсутствует
(глава совмещает функции президента и премьера); в Удмуртии Правительство
зависимо как от президента, так и от Парламента; в Мордовии формально пост
руководителя правительства имеется, но он фактически полностью подконтролен
президенту (Н.Меркушкину), в Марий Эл и Коми-Пермяцком АО степень
самостоятельности правительства, возможно, несколько
больше.
Легко заметить, что
зависимое положение кабинета министров и угнетенное состояние ассамблеи
(представительного органа) в субъектах РФ существенно не отличается от
общероссийской (федеральной) тенденции после осени 1993 г.
Можно сделать вывод, что
переход к президентской модели затормозил в регионах (РК, Мордовия, Марий Эл
[25. С.220-222], но не в Удмуртии – пока) процесс дальнейшей демократизации. Это
связано прежде всего с использованием исполнительной властью «административного
ресурса», их контролю над выборами и СМИ*, а также сдерживанием развития местного
самоуправления. Сократилась и сфера «публичного пространства» для регионального
политического процесса.
Авторитаризм осуществляется в российских регионах
по-разному. Для Мордовии характерен прямой и очень жесткий контроль над всеми
сферами публичного пространства (над политическими организациями, почти всей
прессой, парламентом и правительством со стороны президента и его подручных). В
Коми до 2001 г. авторитарная ситуация сохранялась и поддерживалась более тонко.
Внешне существовал плюрализм в прессе и позициях политических объединений и их
лидеров, но в 1994-2001 гг. этот плюрализм не носил для режима Спиридонова
угрозы. Наоборот, допущение ограниченного плюрализма способствовало укреплению
позиций Главы РК, так как не давало
возникну
